Это непереводимое слово - хамство

Сергей Довлатов "Это непереводимое слово - "хамство"" Говорят, что он наконец-то справился с "интеллигенцией", "пошлостью" и "мещанством", но не смог объяснить, что означает слово "хамство". Ему не удалось использовать синонимы, ведь синонимы - это слова с одинаковым значением, а слова "наглость", "грубость" и "нахальство", которые пытался использовать Набоков, решительно отличаются от "хамства" по своему значению.

В общем, наглость - это образ действий, то есть давление без каких-либо моральных или юридических оснований; наглость - это та же наглость плюс отсутствие стыда; что касается грубости, то это скорее форма поведения, нечто внешнее, не затрагивающее основ; грубостью можно даже объяснить любовь, и вообще действовать с самыми лучшими намерениями, но грубость, грубость по форме - резкая, пронзительная и вычурная.

Как мы легко видим, грубость, наглость и дерзость, хотя никого не украшают и даже предосудительны, не убивают, не заставляют опрокинуться навзничь и не заставляют в очередной раз задуматься о безнадежно плачевном состоянии человечества в целом. <Грубость, наглость и дерзость травмируют окружающих, но все же оставляют им какой-то шанс, какую-то надежду справиться с этим злом и что-то с ним сделать>. Помню, сидит напротив меня в ленинградском трамвае пожилой человек, а на остановке заходят какие-то панки, начинают оскорблять старика, он им что-то говорит, а один из этих сопляков говорит: "Тебе бы, дед, давно в могиле лежать!". <То есть была грубость и наглость, но у старика был острый язык, и он что-то противопоставил этой наглости. С грубостью все по-другому. Наглость отличается от грубости, наглости и наглости тем, что она непобедима, с ней невозможно бороться, перед ней можно только отступить. Так что я долго думал над всем этим и, в отличие от Набокова, сформулировал, что такое хамство, а именно: хамство есть не что иное, как грубость, наглость, нахальство, взятые вместе, но помноженные на безнаказанность.

В безнаказанности, в сознательном ощущении того, что за свои поступки нельзя понести наказание, в чувстве полной беспомощности, которое охватывает жертву. Хамство убивает своей безнаказанностью, вам нечего ему противопоставить, кроме собственного унижения, потому что хамство всегда "сверху вниз", оно всегда "от сильного к слабому", потому что хамство - это беспомощность одного и безнаказанность другого, потому что хамство - это неравенство.

Я живу в Америке уже десять лет, и не просто в Америке, а в сумасшедшем, чудесном, ужасающем Нью-Йорке, и до сих пор поражаюсь отсутствию хамства. Здесь с вами может случиться все, что угодно, и при этом нет никакого хамства. Я бы не сказал, что мне его не хватает, но я до сих пор удивляюсь, почему это так: во всем американском национальном, я бы сказал, добродушии есть грубые люди, есть и наглые и беспардонные тоже, особенно, извините, в русских кварталах, но хамства, этого настоящего, самовольного, заведомо безнаказанного, в Нью-Йорке почти нет. <Здесь тебя могут ограбить, но не захлопнут дверь перед твоим носом, и это важно>. И тогда я начал думать и вспоминать: при каких обстоятельствах люди оскорбляли меня дома. Как это случилось, как получилось, что вот иду я по улице - крепкий, рослый и даже порой в меру наглый человек, во всяком случае явно не из робких, бывший, кстати, сотрудником охраны в лагерях особого режима, иду по своей мирной, родной улице Рубинштейна в Ленинграде, захожу в гастроном, жду своей очереди, и тут со мной происходит что-то странное: Я начинаю жалобно закатывать глаза, выгибать широкую спину, делать какие-то размашистые движения правой ногой, и в моем голосе появляется что-то похожее на фальцет юного нищего из фильма "Путевка в жизнь"

.

Я говорю продавщице, женщине лет шестидесяти: "Девушка, дайте мне, пожалуйста, сто граммов масла и двести граммов колбасы, ну, знаете, нежирной...".

Я говорю продавщице, женщине лет шестидесяти: "Милочка, дайте мне, пожалуйста, немного масла". И я произношу эти уменьшительно-ласкательные суффиксы, изо всех сил стараясь угодить этой тетке, которая, кстати, только что прикрепила к своей канистре записку для своей сменщицы, примерно такую: "Зина, не разбавляй сметану, я уже разбавила...", и вот я склоняюсь перед ней в ожидании ее грубости, потому что у нее есть колбаса, а у меня нет, потому что меня много, а она одна, потому что я, в общем, с некоторыми оговорками, интеллигент, а она продает разбавленную сметану... И вот так покорно я разговаривал с официантами, швейцарами, таксистами, канцелярскими работниками, инспекторами домоуправления - со всеми, кого мы называем "сферой обслуживания", всю свою жизнь.

Как бы то ни было, но я не знаю, что это такое.

Среди них были, конечно, и хорошие, вежливые люди, но на всякий случай я изначально мобилизовал все уменьшительно-ласкательные суффиксы, потому что эти люди могли сделать что-то большое, хорошее, важное для меня, например, двести граммов колбасы, или, наоборот, не сделать, и это было бы совершенно естественно, нормально и безнаказанно. И так я прожил тридцать шесть лет, а потом переехал в Америку, и вот уже одиннадцать лет живу в Нью-Йорке, и сфера обслуживания здесь - это что-то вроде пажеского корпуса, что-то вроде института благородных девиц, и все тебе так улыбаются, что в первые два года моего пребывания в Америке один знакомый писатель из Ленинграда попал в неловкую ситуацию - ему казалось, что все продавщицы влюбляются в него с первого взгляда и хотят быть с ним наедине, но потом он привык.

И все бы ничего, если бы некоторые виды услуг - почта, например, или часть общественного транспорта - не находились и здесь в руках государства, что приближает их по типу к социалистическим предприятиям, и хотя почта здесь еще не дошла до настоящего хамства, именно здесь я увидел за прилавком молодую женщину в наушниках и с магнитофоном на поясе, которая, глядя на тебя, как на целлофановый пакет, одновременно слушала рок-песни и даже как-то слегка мучительно подпевала в такт.

С тех пор я не могу сказать, что это не так.

С тех пор я в основном пользуюсь услугами частной почтовой компании "Jupie's", и здесь девушки улыбаются мне так, что невольно задумываешься, не назначит ли она тебе свидание в конце разговора, но даже после того, как этого, увы, не происходит, ты все равно остаешься более или менее доволен собой.

Автор - Сергей Довлатов. Из сборника "Малоизвестный Довлатов", в который вошли менее известные рассказы автора ранней прозы, произведения последних лет, эссе, его статьи для газеты "Новый американец", письма друзьям, воспоминания о нем его друзей, фотографии. И все же, как нам кажется, при всей точности определения автором хамства, которое, по его мнению, является неотъемлемой частью исключительно советского, постсоветского общества, с ним трудно согласиться.

У хамства нет национальности, оно существует везде, просто в каждой стране оно имеет свои, национальные отличительные черты. Вам это будет интересно.

Вам это будет интересно.

Навигация

thoughts on “Это непереводимое слово - хамство

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *