Где ты, я иду за тобой

Здравствуйте, дорогие друзья. Мы продолжаем писать "парсуны" наших современников. И сегодня у нас в гостях игумен Лука Степанов. Здравствуйте, дорогой батюшка. Сердечно приветствую Вас, Владимир Романович. Я очень, очень рад вас видеть. На всякий случай, батюшка, позвольте напомнить вам и нашим дорогим телезрителям, что у нас пять тем. Структура программы связана с окончанием молитвы Оптинских старцев. И прежде чем мы перейдем к первой теме, вот мой традиционный вопрос.

В одном смысле это вопрос самоотречения.

С одной стороны, это самопрезентация гостя, с другой стороны, может быть, даже что-то большее, неформальное, не обязательно профессиональное, но вот ответ на вопрос: кто вы? Как бы вы ответили на него сегодня, здесь и сейчас. Игумен Лука Степанов - настоятель Спасо-Преображенского монастыря города Проня, кандидат исторических наук, доцент кафедры теологии Рязанского государственного университета.

Все монахи готовы к этому вопросу. Когда их постригают, сразу же все братья подходят и говорят: "Как тебя зовут, брат? И каждый отвечает, если он запомнил свое новое имя, и бывает, что они путаются. Они путаются от страха... "Как меня там зовут? Грешный монах такой-то и такой-то". Но потом мы учимся еще более точным, более ярким формам самоидентификации, кстати, когда уже пишешь официальные письма.

И я всегда с большой искренностью и теплотой подписываюсь, как положено, после каких-то регалий, которые положено упоминать: недостойный послушник. И я сознаю, что, действительно, недостойный, но, действительно, послушник в контексте этой нашей монашеской жизни. Но вообще, честно говоря, для меня, если попытаться сформулировать некую основу моей жизни, это поклонение, вернее, ежедневный круг поклонения.

Вот как это звучит. Это вечерня, утреня и литургия. И вот со времен моего наставника, моего духовника, в приходе которого я полюбил совершать этот круг, и по сей день это то, что питает меня, то, что я считаю основой моей жизни, моего внутреннего состояния.

Думаю, это то, чем я занимаюсь уже долгое время.

Так что, наверное, это можно назвать плаванием в бушующем море жизни на спасательном круге ежедневного поклонения.

То есть, вся жизнь собрана этим... Все остальное как-то уже вытекает из этого, что происходит между богослужением и тем, что тебе удается сделать, где тебе удается быть ущербным, где тебе удается сделать что-то хорошее, наоборот. Все равно, основа и... Это, кстати, было моим откровением в этом заточении, когда мы остались все в своих монастырях, в основном без отлучек, и я вернулся в свою родную среду минимальных отлучек, минимальных нарушений этого богослужебного суточного круга, в котором ты все-таки находишь такую полноту и внутреннего бытия, и внешней полноты. <Потому что, к сожалению, мы не можем похвастаться той работой, к которой призван каждый христианин, тем более монах, со всей этой непрестанной внутренней молитвой, о которой нельзя забывать. Здесь, со всем нашим внешним видом и с четками в руках, мы обязаны это делать.

Но я понимаю, что это, к сожалению, не... и все же нельзя представить или сказать о себе как о том, кто увеличил или достиг чего-либо в этой области.

Но я понимаю, что это не... и все же нельзя представить или сказать о себе как о том, кто увеличил или достиг чего-либо в этой области.

Но я понимаю, что это не....

И вот служение, совершаемое с вниманием, богослужение, красивое внешне и облагораживающее внутренне, это то, чем мы дышим. Батюшка, интересно, я сейчас подумал, у мирян должно быть то же самое, да?

Также должна быть жизнь, как Вы сказали, все остальное между службами. Но Вы, как священнослужитель, как много людей, как много Ваших прихожан, Ваших духовных детей, тех, кого Вы хорошо знаете, способны это почувствовать, понять, что жизнь продолжается между службами?

Ну, я не знаю, два раза в неделю они, наверное, в лучшем случае бывают в приходе... Наверное, для них это очень сложно. Ведь они ходят с воскресной службы на воскресную службу. Я думаю, что эта радость все-таки предполагает монашескую жизнь, достаточно уединенную. Хотя меня очень вдохновила такая версия истории, что наш литургический устав был сформулирован, сформирован в результате не только и не столько пустынь Сирии, Иерусалима, но и... или во многом из опыта константинопольского благочестия, когда миряне во главе с императором как раз, особенно в постные дни, жили прежде всего служением, и что... и весь этот литургический устав был сформирован, кстати, принят как обычная практика именно при участии мирян, при полном таком активном энтузиазме.

Но теперь, когда литургический устав был сформирован, он был принят как обычная практика именно при участии мирян.

Но сейчас, конечно, все перестроилось на светский лад. И хорошо, когда есть какие-то прорывы. Постные посты, например, это не просто диета, некое воздержание, а реальный отказ от своих порядков земной жизни, самые высокие иногда из власть имущих, которые рвутся на Страстной неделе, на первой неделе жить в монастыре, посещать все службы по большей части. Это, я думаю, довольно большое достижение. По крайней мере, до праздников. Поэтому я думаю, что это возрождение монастыря сейчас, в том числе и моего, может быть, призвано помочь нашим прихожанам, нашим мирянам установить подобное в их собственной жизни, по крайней мере, с большой периодичностью или с большими, так сказать, интервалами... интервалами, да.

Феофан Затворник ясно сказал об этом: "Есть вещи, которые нужно делать, есть привязанности. Необходимо осознать это как жизнь". Ну, а я выбрал для этого монашество, как более удобное воплощение". Отец, прежде чем мы перейдем к теме "Вера", вот еще что. Меня всегда очень интересовал этот вопрос. Здесь речь идет о смене имени. Я надеюсь, что, не впадая в номенклатуру, но все же, название многое значит. Был ли у вас какой-то серьезный опыт, размышления? Как вы вообще относитесь, скажем, к своему имени, которое вы получили при рождении там, в крещении?

Для вас это была серьезная перемена? Да, я любила, конечно, князя Игоря, хотя мы недолго были в единстве. Поскольку меня крестил мой родной отец, сам еще будучи священником меньше года. Отец Артемий. Да, это было чудо, что я, направляясь креститься в ближайшую церковь от ГИТИСа, случайно наткнулся на него, на его крещальную преемственность.

Он был тем самым крещеным.

Он, хотя и тогда старался не крестить без подготовки, ну, я пришел самотеком, ему пришлось. Но это было, конечно, провиденциально. А потом я стал Игорем, уже в честь князя. И, конечно, я успел полюбить его, с его кротостью, молился ему всегда. А он очень скоро расстался со мной. И неожиданно для меня прозвучало имя Лука.

Я как-то не сразу его узнала... Вы не узнали, да? Или это был... Нет, настоятель, который меня постригал, по благословению Патриарха, сам сказал: "Я до последней минуты не знал, как вас назвать. Мы с братом вместе постригались, теперь он иеромонах в нашем Свято-Пантелеимоновом монастыре в канун зимнего Серафима Саровского.

И он был такой регент, имя Серафим ему как-то сразу было предусмотрено. А за вас, говорит, и до последнего момента я не знал. Он уже взял ножницы... За год до этого события... да что там за год - за год до моего крещения, то есть за семь с половиной лет, мой друг, католик, доминиканец, с которым я сейчас, кстати, возобновил знакомство, потому что мы не виделись десятки лет, он сейчас в Петербурге, является настоятелем католических храмов и настоятелем базилики Святой Екатерины напротив Исаакиевского собора.

Так вот, он, тогда еще молодой человек, студент Доминиканского богословского института, подарил мне Библию, брюссельского издания, такую тоненькую. Я прочитал ее из вредности, хотя в то время я еще не был крещен, но подумал: если в ней есть что-то святое и сильное, то это не может мне помочь.

Так и случилось. Но закладкой в этой Библии была наклейка какого-то неизвестного мне святого, и я, не разобравшись, кого именно, приклеил ее поверх этой пластиковой обложки. Через несколько месяцев после пострижения в монашество я обнаружил, что на моей Библии есть икона апостола и евангелиста Луки.

Это очень интересно. Я, конечно, привык к ней, теперь дорожу ею. Хотя, конечно, я помню слова святителя Иоанна Златоуста, который говорит: "Я не Иоанн, я только зовусь Иоанном. Иоанн - Креститель, а я хочу быть только Иоанном". Различие и недостойность имени, которое мы носим, от нашего православного, конечно, тоже во многом является постоянным отрезвляющим напоминанием. Они говорят вам: Аббат Лука. И ты слегка вздрагиваешь, как бы ты к этому ни привык, все равно вздрагиваешь, имея в виду: что, это про меня?

В том смысле, что высокий номинал. Так что есть в чем себя упрекнуть. ВЕРА Вы сказали в одном из своих интервью, что поддерживаете занятия изобразительным искусством и спортом, отчасти потому, что сами этим занимались.

Вы сказали в интервью, что поддерживаете занятия изобразительным искусством и спортом, помимо всего прочего.

Я с удивлением узнал, что в свое время отец Серафим Роуз очень высоко оценил это высказывание. А это связано с занятиями изобразительным искусством, спортом? Да, я видел в вашей программе Владимира Романовича, нашу актрису, которая сейчас стала монахиней, и я был очень удивлен, когда услышал от нее, что искусство - это коварный враг, который действует вопреки благодати.

Хорошо, я, наверное, как никто другой знаю, что театральная сцена и то, что мы там учились делать, когда я был студентом ГИТИСа, и храм, насколько они диаметрально разные. Для меня какое-то апофатическое богопознание всегда было очень близко, потому что я еще не знал, что это такое, но понимал, что для моего вхождения в Церковь нужно прямо противоположное тому, чему я научился на актерском факультете. И эти разгульные страсти, которые в результате должны впечатлять зрителя, увлекать его, вести за собой, заражать его своими чувствами и эмоциями, вести его к какой-то своей творческой цели, - это совсем не то, что мы призваны испытывать в трезвости, в покаянии и смирении в храме Божием.

Но в то же время, конечно... Не так давно мы с моей прекрасной помощницей записывали наши рязанские передачи на беседе святителя Василия Великого о пользе изучения языческих авторов, поэтов, ну, поэтов, графов-философов, для христианской молодежи. И я нашел в этом замечательном чтении большую поддержку и своему отношению к творчеству как, конечно, смягчающему, согревающему душу к встрече с духовным. Там святитель Василий прямо так и говорит, что, конечно, творчество и согревание души в том числе, которое производили языческие авторы - это просто листья.

Это просто листья.

В них есть много полезного. Но без листьев и ветвь не приносит плода. И сначала умственные, потом духовные. А ветвь с плодами без листьев не приносит пользы. Вот такие образы, на мой взгляд, вполне соответствуют реальности.

Навигация

thoughts on “Где ты, я иду за тобой

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *